Разумеется, самые памятные футбольные матчи шли не на стадионах, не по телевизору и даже не на школьном дворе, а на покрытой газоном крыше парковки, в окружении пяти много- 3 этажек, где, как только установится погода, встречались два | десятка парней, всегда готовые сыграть матч, показать свою сноровку, скорость бет, ведения мяча, умение повторить фии ты. придумывать новые, тем более на глазах у многочислен пых — особенно по воскресеньям, если пет дожди зрителей, которые с балконов следили за подвигами дворовых мальчи шек, подбадривая нас на все лады.

 

рекомендуем сервисный центр

 

Я жил чуть дальше и немно­го завидовал остальным, тем, кому доставались восторженные крики их родни, когда они забивали гол или проводили краси­вую комбинацию. К счастью, я играл хорошо, а потому вместо этого получал зашифрованные знаки одобрения от товари­щей по команде: похлопывания по плечу, по ляжке, большой палец вверх, короткие беззвучные аплодисменты, одобри­тельные гримасы, заменявшие слова. Матчи на крыше парков­ки оставались самыми памятными, но на год моего одиннадца­тилетия пришелся чемпионат мира по футболу, и потому каждый из нас должен был найти игрока, с которым себя ассо­циировать. Мы постоянно прославляли свое альтер эго, и только в наших матчах могло собраться столько наций в соста­ве двух команд. Нас ничуть не смущали самые невообразимые ситуации, скажем, когда немец Бекенбауэр, известный полуза­щитник и опора немецкой сборной, должен был всеми силами остановить немца Герда Мюллера, центрального нападающего и также опору немецкой сборной! Что до меня, то я симпати­зировал голландцам, чьи рыжие футболки, такие броские, та­кие яркие, были в моих глазах символом просветленной от­страненности, как бы напоминая, что все это лишь еще одна игра, еще один маскарад. Поскольку Кройф, капитан голланд­ской сборной, уже расхаживал по нашему полю в двух экземп­лярах, я решил стать Ренсенбринком, игроком, чье изможден­ное лицо, вихлявая фигура, мнимо расслабленный бег и четкая игра мне подходили.

К стремлению с кем-то себя ассоциировать добавлялось еще одно состязание, крайне захватывающее: собрать картин­ки всех игроков всех команд, участвовавших в мундиале и вкле­ить их в “специальный” альбом, который торговцы табачных лавок раздавали бесплатно. Но картинки-то были не бесплат­ны! Чтобы добыть их, мы готовы были пожертвовать булкой или бутербродом с шоколадной пастой на школьном полднике.

11оскильку довольно быстро у каждого из нас образовалась це­лая колода дублей, которые надо было повыгодней обменять на недостающие, не раз можно было видеть, как в каком-нибудь углу двора три-четыре парня, став в круг и склонив головы, ве­ли нескончаемые торги, расписывая товар в таких витиеватых выражениях, что позавидовали бы и заправские спекулянты; ценность картинки у нас никогда не была постоянной, а зависе­ла от легенды, которой удастся ее окружить. “Торгующий” дер-

жал в руке пачку и, не останавливаясь, одну за другой демонст­рировал картинки остальным под ритмичное: “Есть... есть... есть... есть... есть...”, — так говорил покупатель, когда видел зна­комую фотографию. Но вдруг, когда сколько-то картинок уже промелькнет под ритуальное “есть”, предвещая возможное оживление, раздавалось “нету”... а следом — торжественная ти­шина перед началом переговоров. В этом “нету” покупателю надо было не выдать своих чувств, то есть того, насколько важ­на для него эта недостающая картинка и какую цену он согла­сится выложить, чтобы ее заполучить. Некоторые так мастер­ски освоили эту хитрость, что умудрялись, не подавая вида, завладеть вожделенной картинкой, глядя на нее будто на обыч­ный дубль, который у них уже есть, в то время как других, слиш­ком увлеченных, постоянно выдавал их голос, из-за чего прихо­дилось платить за желанную картинку изрядную цену, но все же не запредельную, потому что, в конечном счете, все это дела­лось ради взаимного удовольствия! Но порой очарование на­ших переговоров, требовавших определенной смекалки, раз­бивалось о глупость какого-нибудь толстосума, не из наших: он опошлял всю тонкость обмена, скупая фигурки за непотребные суммы. Один такой любитель все портить покупал карточки в киоске, куда мы с парой приятелей любили заходить, — там, достав пятифранковую монету, он забирал вожделенные паке­тики, в то время как у нас никогда не было в кармане больше со­рока или шестидесяти сантимов. Тот мальчик без всякой над­менности, совершенно не понимая разницы в средствах, вяло говорил свой заказ. Мы были оскорблены такой глупостью, по­тому что глупость оскорбляет. Как можно еще и сдачу давать та­кому болвану? Души наши наполнялись дерзостью, щеки розо­вели, в голове кружились самые безумные сценарии, толкались фразы, пока не перехватывало дыхание и идеи не кончались. Стоит признать, что ни один наш порыв не выдержал бы про­верки практикой. Но отступаться я не хотел.

У матери на туалетном столике стояла привезенная из Ин­дии маленькая шкатулка агрского мрамора, с инкрустацией из дешевых самоцветов на увенчанной розой крышке. Внутри шкатулки, как в маленькой пещере, хранились пять золотых монет. Подгоняемый жаждой действовать, я вошел в спальню родителей, поднял крышку и одну монету похитил. Четыре или пять — кому взбредет в голову пересчитывать?.. По дороге в банк я разглядывал обратную сторону монеты: девушка в про­филь, волосы заплетены в косу, на шее венок из эдельвейса, а сзади горы, символизирующие чистоту воздуха и помыслов.

Но никакое изображение не заставило бы меня свернуть с пути!

 

В банке не было ни вопросов, ни проблем: за пару секунд золотая монета превратилась в банкноту в сто франков! Вме­сте с двумя товарищами мы выследили того мальчика с вя­лым голосом и зашли в табачный киоск прямо у него перед носом. И когда он уже готовил свой традиционный пятиф- ранковик, я потряс банкнотой и закричал: “Мне на все!” Хо­леный не значит бесчувственный. Когда мальчик увидел, как пакетики десятками валятся нам в руки, он вытаращил глаза, и возглас изумления прокатился по его лицу. Какое наслажде­ние видеть его таким растерянным, побитым на его же поле.

Мы были на седьмом небе.

Пьяные от счастья!

Восемь месяцев спустя, когда кража уже исчезла на задвор­ках моей памяти, мать собрала всех трех сыновей перед туалет­ным столиком, открыла мраморную шкатулку, переложила од­ну за другой все четыре монеты себе в ладонь и голосом, который не потерпит никаких уловок, спросила: “Кто из вас ук­рал вренели[1]”? Мои братья возмутились, что их могли заподоз­рить, и я возмущался вместе с ними, они повторяли: “Ну как?.. Как?..”, и я тоже повторял: “Ну как?.. Как?..”, затем они изобра­зили на лицах праведный гнев, и я изобразил такой же правед­ный гнев, они были потрясены, и я тоже, казалось, потрясен. Мать поверила в нашу невиновность и больше не пыталась раз­гадать тайну этой пропажи, даже начала сомневаться, сколько монет было в шкатулке. Так вышло, что я соврал, но я не винил себя за это, втайне догадываясь, что бесконечное наслаждение вовсе не обязательно дается ценой вечных мук.

Ради тебя я стану охотиться на кашалотов, выращивать гусе­ниц, светлячков, я трижды обскочу город на одной ноге, буду ходить на руках, угадывая твои любимые слова, я раскрашу щебенку, развешу гирлянды на трубы, покорю горы, изобре­ту сиропы, сорбеты, я наполню одну комнату пыльцой, дру­гую — цветочными бутонами, и напоследок на одном дыха­нии поведаю тебе красоту теней и тайну отражений.

 

рекомендуем сервисный центр

 

[1] Золотая монета номиналом в 20 франков, выпускавшаяся с 1897 по 1935 гг.