Мода на самокаты возвращается, видимо, с выпуском новых, все более легких и удобных моделей. Сегодняшние самокаты не только складываются, но как будто и не убиваются. Тем единств венным, что был у нас дома — элегантным, ярко-синим, но со­всем старым, — было тяжело управлять из-за его веса.

 

рекомендуем сервисный центр

 

Мать не решалась запретить мне кататься, но не любила, когда я выхо­дил с ним на улицу. Она утверждала, что эта забава не по мне, что ей неспокойно, когда она знает, что я качусь на этой палке безо всякой защиты, и ей невыносима сама мысль везти меня в больницу зашивать бог знает какую часть тела (лоб, локоть, ко­лено, пах, бровь) или накладывать гипс на бог знает какую кость, — мать перечисляла кости голосом, тут же высекавшим то, что она называла: лучевая, берцовая, плюсна, пястье, ключи­ца, грудина, крестец, а я убеждался, что достаточно чтото на­звать, и вот оно уже существует: так каждая упомянутая кость ко­лола мою плоть, безжалостно разрывала ткани! И хотя, завла­дев самокатом, я ездил осторожно, с опаской, лишь бы ничего не случилось, все же на нем я мог пересечь весь город: либо в по­исках новых ходов, незнакомых закоулков — тогда я представ­лял, как в самом безвыходном положении смогу, юркнув в замас­кированную дверь, сливную решетку, через забор, под навес или в водосточный желоб, уйти от злобных и подлых преследовате­лей, — либо чтобы добраться до пригорода, полупромышлен­ной зоны, к которой я питал слабость, мёста, где стояли впере­мешку жилые дома с облупленными фасадами, заброшенные цеха, склады, три изъеденные временем гигантские цистерны из-под топлива, панели ненужных стен, гора кирпичей, рядом с которой покоились останки крана, одинокие деревья и несколь­ко недавно построенных заводов, чей лоск уже поблек, сопри­коснувшись с этим ржавым миром, отвергающим все попытки себя украсить. Ничто не могло расцвести здесь, отторжение все­гда брало верх! Запах машинного масла, сварки и мокрого желе­за, а также испарений из нескольких отказывающихся сохнуть черных луж, наполнял мои ноздри, так что я и с завязанными глазами узнал бы это место среди сотен других. Почему я не чув­ствовал страха в этих краях, где жили последние бродяги, на­шедшие здесь кров на ночь, и куда воры всех мастей — на поясах ножи, челюсти сжаты — приходили сбыть ночную добычу? Разу­меется, будь я пешком, я и на пять минут не решился бы задер­жаться среди этих потных стен, к которым жались, не глядя друг на друга, люди с поступью безнадежно проклятых... Но на самокате я чувствовал себя в безопасности. Я проезжал тот рай­он, и будто грезы возводили его по мере моего движения, будто я мог обнять это непостижимое сокровище, эту материю, обре­мененную грудами бед и тусклым блеском, где ничто не потре­вожит и не ранит меня. Порой неведение спасает от несчастий и выглядит смелостью. Кому в этом мире, замечающем лишь опасность, золото и нарушителей местных правил, было до ме­ня дело?.. Ни сомнения, ни усталость не заставили бы меня отка­заться от этого беспечного наслаждения, но увиденное однаж­ды разом отрезало мое трепетное легкомыслие! Во дворе склада, привлекшего мое внимание сотнями битых стекол, я увидел гиганта с короткими черными волосами, он стоял как разгневанный бог посреди стеклянного поля и держал на вытя­нутой руке человека, в буквальном смысле приподняв над зем­лей, и человек лепетал какие-то невероятные оправдания, тщет­но суча слишком короткими ногами. Во всем этом было такое чрезмерное физическое несоответствие, какое я встречал раз­ве что в комиксах. Я стоял как вкопанный, переживая, что не

 

могу открыть рот, пошевелиться, что не в силах прекратить это унижение, которое не мог не наблюдать. И в тот миг, когда ма­ленький человечек повернул ко мне свое несчастное, умоляю­щее лицо, приняв меня за видение или за ангела-чародея, за доб­рого демона, который может сделать так, что все закончится, хорошо закончится, прямо в лицо ему пришелся такой страш­ный удар, что я видел, как взорвалась его голова, то есть как ото­всюду брызнула кровь, как хрустнули кости, лопнули губы, пере­косились глаза. Гигант держал в вытянутой руке его разом обмягшее тело, тело марионетки, и это безжизненное тело рух­нуло на осколки стекол, брошенное небрежно, будто мясные об­резки. Страх — несмотря на слезы — придает сил детскому телу, благодаря страху самокат подо мной превратился в стремитель­ный болид. Скорее покинуть место, где случилось это видение! Пока тревога не успела пустить корни, пока не развернула сети навязчивых мыслей. Быстрее! Быстрее! Неистовыми ударами ноги в землю я гнал и гнал самокат вперед. И не думал тормо­зить на виражах. Все силы бросив на то, чтобы достичь корпу­сов, обозначавших конец этой проклятой зоны, куда теперь дос­туп мне заказан. Сорвать декорации... Избавиться от них вовсе... Пусть рухнут! Сгинут! Затеряются в канавах моей памяти... Но вдруг — тень на дороге... Откуда взялась? Я хотел обогнуть ее. Тень угрозы, настигающей, точно искра безумия. И тут же — па­дение! Бесконтрольные мысли! Лабиринт, сбивающий с пути! Барахтанье существа, которое никак не вынырнет! Какое-то бесплодное время ты мертв, лишен памяти, то время еще оста­вит в будущем след...

Из-за тяжести и сонливости, овладевших моим телом, я смотрел на стоящую надо мной женщину без испуга. И хотя я не видел ее скрытого черным платьем тела, если не считать острых щиколоток и костлявых рук, мне хватило и того, что я разглядел ее лицо. Сказать, что женщина была стара — ни­чего не сказать: это была сама старость, или смерть, ожив­шая на мгновенье, или мертвец, поднявшийся из могилы, чтобы следить за моим падением глазами хищной птицы. До крайности прозрачная кожа женщины была неподвластна морщинам, летам — кожа, отполированная годами, кожа, ко­торую ничем не пронять; нечеловеческая кожа. Женщина по-                                                                                                                      S

могла мне подняться, и ее сила потрясла меня. Оказавшись на ногах, я понял, что она еще выше, чем я думал. Кровь сочилась из дырок на штанах, и я морщился от боли в колене. Женщина вела меня за руку. Я шел, ни о чем не спрашивая, связанный с ней немым уговором, точно очарованный. Че­рез несколько минут мы пришли в ее жилище, в просторную,                 5

освещенную синеватым светом комнату, в которой пахло амброй, с лестницей в дальнем углу. На вешалке, среди одежды, сидел павиан и, точно автомат, то и дело принимался чесать голову всеми десятью пальцами; на подушках у него в ногах лежал целый выводок присосавшихся к матери щенков, и в то же время, рассевшись по комнате, белые кошки — чем не сфинксы — позировали для вечности. Только птицы в двух­метровой ажурной клетке подавали голос. Благодаря всем этим зверям казалось, что комната дышит, живет своей жиз­нью, что она укрыта от того, что снаружи.

Но вот уже рождалось беспокойство.

Вдоль стен висели сотни серебристых муляжей в виде ор­ганов и частей человеческого тела — из них было составлено около дюжины существ различных размеров, образующих та­инственную стражу. И тут и там, на стуле, на столе, на кресле и даже на полу — еще органы, но такие натуральные! такие жуткие! они, восковые, населяли комнату и будто ждали сво­ей очереди на фантастическую пересадку! Женщина подо­шла к одному из прибитых к стене существ и, отцепив от не­го часть, колено, протянула его мне, объясняя суть приношений и веры, — что мне нужна лишь вера, если я не хочу хромать до конца своих дней. Я слушал ее голос волшеб­ницы, способный усмирить хищников, усыпить воинов, го­лос, из-за которого я никогда не буду по-настоящему смеяться над тем, как мужчина или женщина молятся в церкви, как за­гадывают желание, когда падает звезда, кидают монетку в фонтан или с жаром слушают пророчества популярного ша­мана. Я взял приношение и, пятясь, вышел из комнаты, по очереди глядя на старую даму, на куски воска, на безумного павиана, на серебряных существ, и так отступал, пока не по­чувствовал в ладони дверную ручку.

Уличный воздух не лгал.

Он леденил мое сердце.

И в сумерках, ничуть не усмиривших городской шум, я доб­рался до дома, хромая, с порванными штанами, погнутым само­катом, приношением в виде колена в кармане, а в голове про­кручивал свой будущий рассказ, где все нужно было расположить идеальным образом, чтобы случившееся не вызва­ло ни волнений, ни упреков, ни неудобных вопросов. Спастись от матери можно было лишь за счет нужного порядка слов, осо­бой манеры обмана. Снова рассказать ей все, не выдав ничего!

Ты не знаешь, какое хранишь богатство, когда спишь. Мой нос блуждает по твоему беззащитному телу. Я вдыхаю твою руку, твою шею, подмышку, ключицу. Ты поворачиваешься неспеш­но. Я петляю по твоей спине, которую уже хранит моя память.

 

Запах меняется ночь от ночи, но ароматы печенья, гли нм, дре­весной смолы и сосновых семян верны тебе, с первого дня.

рекомендуем сервисный центр