Двух тоскливо плавающих у меня в аквариуме на комоде крас­ных рыбок, самку и самца, ждало лишь одно — плавать круга­ми. есть один и тот же корм, который я подсыпал чаше, чем надо, и смотреть на мое склоненное к ним лицо, затеняющее и без того неяркую их жизнь. Когда ж глядел на двух красных рыбок, у меня пропадало желание бежать на свежий воздух, наслаждаться солнцем, от которого так особенно пахнет лес, дождем, от которого у камней появляется особый вкус; глядя на красных рыбок, я не хотел больше лазать по деревьям, вы­крикивать непристойности, плевать на кору, выводить пал­кой на земле контур грифона или газели; глядя на красных рыбок, я не мог пойти и растянуться на поваленном стволе и насыпать себе в пупок щепотку прошлогодней травы, или иголок лиственницы, или растертых грибов, или посадить туда червяка, который в тепле станет свиваться спиралью.

 

Стоило мне взглянуть на них, как их тоска становилась моей.

И хоть мне и говорили, что они могут не выжить, что я их, наверное, убью, я внушил себе, что должен выпустить ры­бок в пруд или в озеро. Что они теряют, если рискнут своей безжизненной жизнью? Отец уступил моим просьбам. Вдво­ем мы отправились к искусственному озеру, которое, как он считая, было не таким холодным, он — впереди, за рулем, я — сзади, держа между колен аквариум и глядя на своих красных рыбок, слегка ошарашенных, зато впервые плавающих бод­ро, — скоро они узнают что-то еще за пределами стен своей тюрьмы. Может, то ли из-за солнечного блика, или из-за пят­на, или из-за горячего воздуха, а может, из-за вспышки или ка­кого-то мерцания, — отец так этого и не понял — машину, хоть дорога и была прямой как стрела, вдруг занесло вправо, и она врезалась в отбойник.

Повисла тишина.

Она давила.

Она мешада подняться, открыть дверцу, рот, броситься неважно куда, лишь бы кричать, лишь бы бежать. Я весь был во власти тишины. А потом послышался хрип. Он продол­жался, усиливался. Хрип шел изо рта моего отца, а его голо­ва, нечеловеческая, медленно выпрямлялась. Пугающе по­дергивалось лицо. Авария превратила моего отца в монстра, в отвратительное существо, занимавшее теперь все мое поле зрения. Ничего нельзя было сделать — ни привести его в се­бя, ни вернуть ко мне, ни остановить хрип.

Когда голова, распрямившись, заняла свое место на шее, точно молния мелькнула — благословенная, спасительная, божественная молния, — к отцу вернулось лицо. Мы были спасены. Он вышел из машины, открыл заднюю дверцу, взял меня на руки, прижал к себе. Поцелуй как после долгой раз­луки. Бесконечный поцелуй.

 

От удара аквариум разбился,

Красные рыбки валялись на полт под педалями.

 

Уже потом, снимая штаны, я обнаружил кусок стекла, скользнувший мне в карман, Я любил сжимать этот осколок, давить в ладони, пока кровь не запятнает прозрачности стек­ла, обагрив линии на ладони.

Стены своей комнаты я закрасил бы помадой, которой ты красишь губы, всю мебель обмакнул бы в черную тушь, что уд­линяет ресницы твои, а по террасе рассыпал бы серые тени с твоих век, и если я наблюдаю за природой, то всегда ищу твое лицо.