Теперь Дрон понял, что она хотела сказать. Не «Терпи» и не «Прости», а «Крестись»! Дрон поднял руку и неожиданно для себя перекрестился. И еще раз, и еще!

  • Ах, сволочь! — прошипел лживый Пашка, на глазах уменьшаясь в размерах. — Ах, сволочь... Убью все равно! — он стал уже меньше обезьянки, которая скакала вокруг фокусника на празднике.

 

рекомендуем сервисный центр

 

Дрон выхватил ключ, но обезьяна рванула вбок, оскалившись и показав желтые кривые зубы, и понеслась к выходу, к железным дверям-воротам. На ней все еще был клоунский костюм и пилотка поперек головы. Только теперь из-под пилотки торчали острые уши.

Дрон бросился за обезьяной, запнулся и увидел, как та, оглядываясь и скалясь, принялась взбираться на стену, цепляясь за выступы, щели в штукатурке и кованые накладные тяги на железных дверях.

На западной стене храма, над дверью и даже по бокам ее — фреска, показывающая Страшный суд. С Саваофом вверху, Христом на троне, с Богородицей и Иоанном Предтечей, молящими о людях, Святым Иерусалимом с праведниками, со змием, поднимающимся из преисподней, и мелкими, черными чертями, летящими в огнь вечный.

Обезьяна мигом махнула вверх по воротам и, злобно озираясь, поползла по фреске, поднимаясь все выше. Дрон размахнулся и что было силы швырнул тяжеленный ключ в мерзкую зверюгу. Швырнул — и попал. Та отвратительно взвизгнула, матернулась явственно и схватилась за правую ногу.

«Попал, гад!», — послышалось Дрону сверху, обезьяна рыпнулась, держась за ушибленную ногу, и вдруг, схватившись за что-то неловко, стала скользить вниз. Она еще пыталась уцепиться за какие-то выступы и трещинки, но, странно уменьшаясь в размерах, летела в сторону Преисподней, куда сыпались мелкие черти и где в вечном огне горел бес, держа на коленях Иуду Искариота.

* * *

Во вторник 25 июля 2000 года в храме иконы Казанской Божьей Матери, что в Новодевичьем монастыре, отпевали Владимира Серафимовича Жиркова, он же Вовка Жирный. А на следующий день, перед отъездом в Москву, Алексей Владимирович Доронин (Дрон) зашел в храм помолиться и окончательно проститься с детством: из всей «компании», как называла их директриса детского дома Софья, остался на грешной земле он один.

Храм отдыхал после службы. Разоблачились священники, сразу сделавшись проще. Высокие, молодые, они негромко беседовали с прихожанами в разных углах храма, неслышные монашки скользили мимо, экономно гася свечи и собирая церковную утварь. Благовонный дым ладана все еще медленно поднимался, образуя едва различимый голубоватый туман. Сквозь него ясно виден был строгий Саваоф, с укором смотрящий вниз. Наверное, не такими он хотел видеть людей, — что поделаешь, придется исправлять.

Алексей Владимирович хорошо помнил и храм, и грозного Саваофа, и фрески на стенах. Хотя фрески отреставрировали и они стали мало похожи на те, что он помнил, — темные, будто закопченные «картинки» детства. Он не раз приходил их рассматривать после того, как однажды застрял в кованых кольцах решетки церковного подвала. Помнил, все никак не мог выкинуть из головы и страшного клоуна, обернувшегося мерзкой мартышкой. И особенно — как выбрался из темноты пугающего храма. Хоть точно и не смог бы сказать, как именно. Будто голос женщины с иконы или даже матери, которую он не видел никогда, нежно позвал его: «Сюда!» Дрон послушно подошел к тяжеленным кованым дверям и просто толкнул их. Двери, всегда запертые снаружи на засов и огромный замок, скрипнули и отворились. Он ступил на крыльцо и зажмурился: прямо над изуродованным, со снесенными куполами храмов Новодевичьего сияла радуга. Сияла, упираясь концами в облезлые, со следами пожаров и обстрелов, крылья монастыря.

Фрески со временем поблекли, потом их подновили, и теперь, может, только Алексей Владимирович и помнил, как они выглядели раньше. Он хотел, было, подойти к одной из них, памятной для него, как неожиданно услышал сзади тяжелый вздох. Так вздыхают люди, сбросившие с себя тяжкий груз. В прямом смысле — мешок дров, угля, картошки.

Алексей Владимирович оглянулся. Рядом стоял невысокий, плотный гражданин с портфелем. Гражданин кивнул, заглядывая Доронину в глаза, и представился, шаркнув ножкой. Алексей Владимирович толком не расслышал, поймал только конец фразы: «...главный бухгалтер на заводе Владимира Серафимовича». Какая-то странность была в бухгалтере. Он заметно прихрамывал, — правой рукой опирался на довольно изящную трость с металлическим набалдашником, на голове — это было удивительно — надета какая-то камилавка. И — на отпевании его что-то не было видно. Впрочем. впрочем, вчера было не до того.

  • Вы, я понимаю, старый друг Владимира Серафимовича, еще по детскому дому.
  • Да, — кивнул Доронин. Разговаривать не хотелось, но — из вежливости, все- таки Вовкин главбух. И пришел сегодня, после отпевания.
  • Владимир Серафимович не раз рассказывал. так сказать, делился. что вы в этой церкви бывали еще до ее открытия, до освящения.
  • Да, — шепотом ответил Доронин. — В монастыре был блокадный детский дом. И сюда, в храм, лазали просто так, из озорства.
  • Он все смеялся, — не унимался бухгалтер, — что вы сюда забирались, чтобы развинчивать станки и продавать на металлолом.
  • Было и такое. — Доронин подумал, что надо бы избавиться от прилипалы- бухгалтера.
  • А что от меня избавляться? — сказал бухгалтер неожиданно знакомым голосом.

Доронин повернулся и встретил памятный острый взгляд. Коричневые глаза бухгалтера вспыхнули на миг и погасли. «Неужели он?» — весь страшный осенний день 1952-го разом ожил и прокрутился в голове.

  • Узнал? — криво усмехнулся бухгалтер. — Я не сомневался, с детства был сообразительным.

Увидев, что Доронин смотрит на трость, знакомый незнакомец снова скривился в улыбке:

  • Ваша работа, попали мне по коленке. Вот так и хромаю.
  • Поделом, — заметил Алексей Владимирович, стараясь не выдать волнения. — За все пакости...
  • Любимое занятие пошляков — списывать все пакости на меня, — он говорил негромко, не глядя на Доронина и даже будто всматриваясь куда-то вглубь храма. — А вы не пробовали сами не пакостить? Чтобы потом на меня не валить? — он стрельнул глазом. Дрон по этому взгляду окончательно убедился, с кем имеет дело. — Давайте выйдем на свежий воздух, здесь душновато, — незнакомец поправил очки в тончайшей золотой оправе и прошелся рукой по аккуратно стриженным усам.
  • рекомендуем сервисный центр
  • Я хочу в храме побыть!
  • Воля ваша, — тот потверже оперся на трость. — Пакости. Я вам колено не расшибал, — он даже потоптался для убедительности.

Доронин прикрыл глаза, стараясь отогнать чертовщину.

  • Да ладно, — перехватил его мысль незнакомец, — перестаньте трусить, в вашем возрасте пора уже.

Доронин коротко взглянул на него: «Какого хрена он сюда приперся? Неужели за мной?»

  • Не за вами, а к вам! — незнакомец слегка подался к нему, будто собираясь пошептаться. Доронину показалось, что он ерничает. — Чувство неловкости. Напугал нечаянно вас в детстве. Всё искал, а тут смотрю, — сами идете. Я еще вчера вас присмотрел, да уж не стал вмешиваться, — отпевание, похороны, святое дело.
  • Это же ваша тема — вмешиваться в святое! — не удержался Доронин.
  • И вы туда же! — Доронину показалось, что он всплеснул руками. — Кто вам это внушил? Это все церковники поют, дуют в уши. Как что хорошее — делает Господь. А пакость, как вы правильно сказали, — обязательно на нас валят. А Господь хорошие дела через кого делает? Что вы задумались, — через людей, через людей! А плохие? — он дернул Доронина за рукав. — Что отворачиваетесь? Неприятно слушать? — незнакомец помолчал, глядя куда-то мимо Доронина. — Что Господь завещал людям, какая главная заповедь? Любите друг друга, как самого себя! Это уж потом церковники напридумывали обрядов всяких, правил, обычаев, а вы хоть поняли, зачем все это? Не-ет, не поняли, хоть и сообразительный! А все просто: кучу маленьких, меленьких заповедей исполняй, крестись-молись исправно, а если деньги на храм дашь, так уж точно все грехи твои простятся! Не простятся, нет! Главную заповедь о любви к ближнему никто не исполняет. Вы хоть одного знаете? Вон священник разговоры свои закончил с прихожанками, заметьте, — с молодыми! — а подойдите к нему, скажите, что поисповедоваться хотите, думаете он исповедь примет? Вот! — незнакомец выставил кукиш. — Они сейчас в трапезной соберутся, ушицу под водочку, кофеек под коньячок, в джип сядут вон в тот, что у ограды стоит, — и пока, привет горячий!
  • Мы вчера отпевали одного из моих друзей, из тех, кто. Больше пятидесяти лет и ни разу. — Доронин старался не заводиться.
  • Вы кого имели в виду, Жиркова? Владимира Серафимовича? — незнакомец скорчил брезгливую рожу. — Я вам даже напоминать не буду, чтобы чистоту, можно сказать, эксперимента. хе-хе.

Алексей Владимирович к ужасу своему вспомнил, как Жирный в свое время увел Светку, которая с детдома путалась с Прокурором, женился на ней, а через полгода бросил. Говорили, правда, что это она сама от него ушла, но все же.

  • Что, еще напомнить? — радовался незнакомец. — Как его чуть не посадили и вы его примчались спасать? Вы что, и верно думали, что он ничего в карман не положил? Только мне-то не надо! Нашли святого! Самое место искать святых — среди директоров заводов!

Жирный, действительно, был директором завода.

Доронин хотел что-то ответить, но вспоминались лишь кухня детского дома, громадный бак на полу и несчастный Кокора, которому стрелок ВОХРы с Варшавки- товарной влепил почти в упор в задницу заряд соли. Да еще с нарезанной мелко свиной щетиной. Бедного Кокору отмачивали в баке (тот через две минуты становился кровавым), потом укладывали на стол, и Вовка Жирный на сменку с Софьей, больше они никому не доверял, выковыривали вязальным крючком и пинцетами соль и щетину из залитой кровью тощей попы Кокоры. А утром в детдом пришли дознаватели. Со стрелком-вохровцем. Тот, зная нравы домика, явился со своей винтовкой и все озирался по сторонам. Софье стало плохо (от волнений и бессонной ночи разыгралась астма), она шла в конце шествия. Дознаватель — молодой, новенький — отворил дверь в спальню и от двери грохнул, заглянув в бумажку: «Кто здесь Кокорин Михаил, прошу встать!»

  • Ну я, допустим, — поднялся с кровати Вовка Жирный. — Что надо?
  • Надо проехать в отделение! — важно сказал оперативник, сопровождавший всю эту компанию.
  • Надо так надо, — покорно согласился Вовка и, не глядя ни на кого, натянул штаны.

Спальня на двадцать шесть коек замерла, глядя как Жирный отправляется к ментам вместо Кокоры.

  • Узнаешь? — спросил оперативник вохровца.
  • Да кто ж их знает, — вохровец, видевший пацанов всегда только сзади, убегавшими, задумался. — Вроде он, оне все на одно лицо!

На Софью, встретившую их в коридоре, страшно было смотреть.

Жирного увели. Он шел по коридору, уныло рассматривая стены и сводчатый потолок, шаркая и стуча по каменному полу своими ГД (говнодавами).

  • Ну, увели, увели, — засуетился лже-бухгалтер, — так ведь через три дня вернули?

«Надо перекреститься!» — подумал Доронин, чувствуя, как правая его рука будто наливается свинцом. Не то что перекреститься, но просто поднять ее не было возможности.

Он беспомощно оглянулся в сторону старой фрески, с которой когда-то смотрела на него женщина с горящими глазами. Сейчас, особенно в полутьме храма, фреску было почти не видно. Доронин оторвал потяжелевшие ноги и двинулся к ней.

  • Посижу в сквере, на лавочке, — услышал он сзади, но не обернулся. Женщина с фрески уже смотрела на него, одним взглядом отгоняя морок.

Доронин, крестясь, подошел к иконе. То ли память подвела, то ли вина реставрации, но Алексей Владимирович едва узнавал ее. Узнал скорее по жесту, по тому, как она приложила руку к лицу. Совсем как та старушка на Альбуминной, которой он отдал икону генерала Миллера. Хотел продать, а она ахнула и схватилась рукой за лицо. Доронину вдруг показалось, что и женщина на фреске узнала его. Во всяком случае, фреска неожиданно высветилась, как когда-то, когда он волею клоуна подлетал к ней.

«Утоли болезни души моея, Утолившая всяку слезу от лица земли... — Доронин давно и с неожиданной для себя легкостью заучил эту молитву. И, скрывая даже от близких, иногда произносил ее, почти мгновенно ощущая облегчение, будто спадала тяжесть с плеч. Физически спадала. — Ты бо человеком болезни отгониши и грешных скорби разрушавши... — Женщина на фреске, показалось Доронину, улыбнулась и шепнула что-то. Но теперь он точно знал — что. Конечно, «Перекрестись» или «Помолись». Доронин перекрестился, и сзади ударил свет, разом осветивший стену с ожившими изображениями. Дрон оглянулся: это монахини с оживленными и даже веселыми лицами распахнули памятные ему широченные железные двери-ворота и трое отслуживших священников вышли на крыльцо. — Тебе бо вси стяжахом надежду и утверждение, Пресвятая Мати Дево», — закончил молитву Доронин и вышел вслед за священниками.

Те стояли на высоком крыльце храма — высокие, молодые, улыбающиеся. Они прощались, ласково глядя друг на друга, обнимаясь и целуя обросшие густыми бородами щеки. Несмотря на то что одного из них возле крыльца поджидал джип, было в этой картине прощания что-то библейское. Наверное, это почувствовала и негустая толпа прихожан, замершая внизу, возле церковного крыльца. Батюшки простились и, на ходу благословляя народ, сошли с крыльца.

Доронин осторожно вгляделся в толпу. Бухгалтера с тростью там не было. Доронин спустился с крыльца, двинулся налево, обошел храм, с удовольствием поглядывая на мозаики и каменную резьбу. У выхода, у самых ворот, сидел, пригревшись на июльском солнце, бомжеватый нищий. Доронину на миг показалось, что он удивительно похож на Пашку-инвалида, сидевшего когда-то на еще деревянном мосту через Обводный. Возле Фрунзенского. Доронин собрался внутренне: если глаза коричневые, злобные — дурака валяет. Он — бухгалтер, тот самый, который.

Бомж поднял на Доронина голубые, сияющие и слезящиеся на солнце глаза и проговорил, принимая протянутые ему деньги:

— А некоторые думают, что деньги заплатил — и все позволено, да? Грехов нет! — он зашевелился, будто собираясь встать, и из-под грязного бомжацкого хлама выглянула смышленая собачья мордочка. — Молитвой грехи прощаются, а еще услышит ли Господь, а? — это он говорил уже своей собачке, совершенно потеряв интерес к Доронину. Собачка преданно смотрела в лицо бомжа, время от времени слизывая слезы, текущие из глаз.

Дрон оглянулся на храм, на распахнутые ворота Новодевичьего кладбища, на дремлющего на солнцепеке охранника. В нечастые питерские знойные дни все замирало здесь, ожидая теплой солнечной благодати. Дрон помнил это чувство с детства: тихо, замерли деревья, раскалился крупный булыжник на мостовой, чуть колеблющийся воздух пахнет кладбищенской пылью и медовыми травами. И тогда что-то прозрачно-звенящее опускалось, сходило сверху. Миллионы хрустальных подвесочек-колокольчиков, звучавших в унисон, заставляли замирать на бегу и слушать благодатный перезвон. Песни кладбищенских кузнечиков были рядом с ним барабанной дробью.

Но сейчас благодати не было. Мешали тревожные удары даже не церковного колокола, а какой-то дальней корабельной рынды. Доронин оглянулся: справа, вдалеке, возле самого угла монастырского корпуса, где когда-то располагался детдом, мелькнула и исчезла плотная, черная фигура с портфелем и тростью. Исчезла, но Доронин, Дрон, чувствовал на себе острый обжигающий, как крапива, взгляд. И собачка нищего вдруг выпрыгнула из-под полы и принялась злобно, скребя землю лапами, лаять в никуда.

Доронин оглянулся, ему показалось, что сейчас, как когда-то, должна засиять радуга. Вспыхнуть, опираясь концами на крылья-корпуса монастыря. Он приложил ладонь козырьком, — но над крышами Новодевичьего, над обновленными, сияющими куполами его, плавилось в бесцветном жарком мареве белесое, подслеповатое солнце.

 

рекомендуем сервисный центр