Отец валялся на топчане под пальмой и спал. Я устроился рядом, зевнул. Толстый сантехнический негр помахал мне рукой, и я ему помахал, веселый негр. Сегодня он непонятно чем занимался, опять то ли строил душевую стену, то ли ломал.

Я сел на лежак. Отец проснулся.

Солнце еще хорошенько не показалось из-за пальм, так что можно было не опасаться обгораний и обмороков. Я стянул футболку и хрустнул шеей, мотнув головой влево.

— Зря хрустишь, — тут же сказал отец. — Я вот так же хрустел — и дохрустелся. Слушай, а что ты так долго спишь? Так долго спать безнравственно…

У отца протрузии шейного отдела — наследие лихой репортерской молодости, пороховых 90-х, когда отец мотался по стране с журналистскими расследованиями, экономил на техобслуживании «Лады», пренебрегал шарфом, поясом из собачьей шерсти и верил, что правда — есть. Конечно, это не смешно, но когда в моей голове совмещается образ отца и слово «протрузии», удержаться сложно. Чтобы не выдать улыбку, зеваю.

Я зевнул.

— Ты знаешь, что рядом с нами живут японцы? — спросил отец.— Редкостная деревенщина, между прочим.

Протрузии, куда от них, я не виноват. И сразу папеньку вижу: сидит в бистро за круглым столиком, кофий кушает, глядит на город поверх ноутбука и все-все знает.

— Это называется «токийский парадокс», — сказал отец. — Новейшая техника и абсолютно селюковское сознание основной массы населения Японии — это притча во языцех…

Я зевнул от души, потянулся и хрустнул шеей в другую сторону.

Отец посмотрел на меня с завистью и неприязнью, почесал пузо. Я выше его на полторы головы, шире в спине и в плечах; нельзя зарекаться, но протрузий шейного отдела у меня, скорее всего, не случится. Да, издали вполне можно подумать, что это я его родитель. Когда мы идем куда вместе и встречаем его знакомых, он начинает немедленно рассказывать им про мое потерянное поколение. Амбалы, переростки, лоси безмозглые, раскормили идиотов себе на голову, ну и так далее, вот что делает с людьми избыток белковой пищи. А вот они в восьмидесятых…

— Ни для кого не секрет, — отец ухмыльнулся, — японцы зациклены на смерти. У них это генетическое, они это чувствуют. Вот ты знаешь, что перед атакой на башни-близнецы в Нью-Йорке резко увеличилось количество японских туристов?

— Нет, — сказал я.

— Оно увеличилось.

Отец сел, снял шлепанец и стал тереть пальцем наросшую косточку и с удовольствием дышать.

— Оно сильно увеличилось… тебе надо все это запомнить, — сказал отец. — Запомнить, насмотреться…

Он указал шлепанцем на сантехника, в раздумьях глядевшего на душевую стену.

— Что запомнить?

— Да все, — отец скинул шлепанцы и направился к бассейну. — Все запомни, сынище, все! Уникальное время! А ты все дрыхнешь как сурок. Как байбак байбакович…

Финт. Ладно, размахнусь ушами. Я поднялся и пошлепал к бассейну.

Отец поежился, потрогал пальцами ноги воду, ступил на ступеньку, засмеялся. Сейчас с ним хорошее настроение будет, верное дело.

Так и получилось, отец засмеялся громче, счастливо и, забыв про все свои болести и утреннюю хандру, забыв японскую грусть и гаванскую нирвану, пнул воду, послав на ту сторону брызги.

— Не, сынище! Спать надо меньше. Лучше вообще не спать, это будоражит… Я поздно встал — и на дороге застигнут ночью Рима был!

И бухнулся в воду.

Это у него от души. В бане напарится и, перед тем как упасть в снег, обязательно проорет что-нибудь, обычно из Маяковского.

— Хорошо! — крикнул отец. — Хорошо!

Он сразу перевернулся на спину и, сильно булькая ногами, поплыл поперек.

Я встал на бортик, оттолкнулся посильнее, нырнул, обогнал отца под водой и встретил его возле другого бортика.

— Здорово! — отец оперся локтями о бортик и стал болтать ногами.

Я устроился рядом.

— Прекрасное утро! — радовался отец. — Я тут зашился немного, не отдыхаю, дергают и дергают. Новости, однако…

Я что-то не помнил особой перегруженности наших новостей кубинской темой. То есть я вовсе ничего про Кубу не помнил, разве про визит Папы Римского, ну и мама рассказывала. Не похоже было, что отец здесь надрывается на информационном фронте. Хотя… Кто его знает, чем он тут занимается.

— Вода отличная! — отец помахал душевому негру.

Человек улыбнулся. Я тоже ему улыбнулся, выбрался рывком на парапет. Отец вышел по лесенке.

— Хорошо все-таки, — сказал он. — Надо давно было отпуск взять… Нырнем еще?

— Нырнем!

Но, постояв на бортике и почесавшись, отец передумал и спустился на воду по лесенке. Защемления свои бережет. Правильно и делает.

Я рассмеялся и, пока отец не вынырнул, спрыгнул в воду.

Всплыли.

— Кто это был вчера? — поинтересовался я.

— Где?

— На улице. Ты кормил кошек, а к тебе какой-то мужик подошел.

— Это сам, — ответил отец.

— Кто сам?

— Иван Никифорович, однако, — произнес отец с уважением.

— А.

Иван Никифорович.

— Держатель Западной Цитадели, — пояснил снова отец.

— Держатель чего? — не расслышал я.

— Западной Цитадели Братства Свободных Кормителей, сынище, не прикидывайся дураком. Он окормляет Латинскую, Центральную, и Северную Америку, кроме Канады, а прибыл сюда инкогнито на две недели — и теперь мы так чудесно встретились!

Я поглядел на отца, но по нему непонятно, это он врет или так себе. Скорее всего, врет, молодость отца и матери пришлась на время, когда вокруг самозабвенно врали и верили в Заговор, в рептилоидов и в Нибиру, вот они, родители, и приучились. Я как-то просматривал семейный альбом, там у матери в студенческую пору на каждой фотографии пальцы сложены руной Фрей, а у отца на шее плетеный ангх, я смеялся так, что аж щеку прикусил. А Великанова позавидовала, сказала, что тебе, чувачок, повезло, вот в ее семье гораздо все хуже, у нее родители захлебывались «Кодом Да Винчи», а не «Маятником Фуко», позор какой-то, право, в приличном обществе о таком и не расскажешь. Потом мы вместе похохотали над старухой Сидоровой, ее родители слаще «Алхимика» ничего не пробовали, вот такие провинциалы. Вот какие мы с Великановой умные. Великанова написала исследование «“Незнайка на Луне”: роковая книга России», победила на Всероссийском конкурсе «Молодые гуманитарии», и теперь у нее застолблено местечко в МГУ, а это я ей про Незнайку посоветовал, сама она собиралась «Мастера и Маргариту» трепать. Потому что я умнее. Странно, почему маме не нравится Великанова?

— Великий человек Иван Никифорович, — с еще большим уважением произнес отец. — Большая шишка в «Газпроме», но… — Отец почесал ногой ногу. — Газ — повседневность, кормление — призвание!

Отец окунулся, задержался под водой.

Выплыл и стал отфыркиваться.

— Его два раза винтили в США по подозрению в шпионаже, — сказал отец доверительно. — Он умудрился пройти с экскурсией в Белый Дом и покормить тамошних кошек, Нэнси и Рональда, после чего был задержан службой охраны.

— И отпустили? — спросил я.

— А как же?! У Братства длинные руки, многие фигуры американского истеблишмента состоят в нашей организации. Скажу по секрету, миром правят Свободные Кормители.

Я вроде как потрясенно промолчал.

Эти отцовские рассказы… Это воздействие.

Он врет и просчитывает мою реакцию:

верю я в его россказни;

не верю;

не верю, но хочу показать, что верю.

И так далее, и еще двадцать пять вариантов. Сопоставляет с возрастом, с прочитанными мной книгами и просмотренными фильмами, с поступками, с высказываниями, с тем, какое я мороженое люблю, и с моей аллергией на мел, корректирует мой психотип, прочерчивает векторы поведения, планирует мое будущее. Я года два назад догадался про эту титаническую невидимую работу, кипящую вокруг, возмутился тогда, помню, столь бессовестным вторжением, хотел поругаться, а потом…

Потом я понял, что в эту игру можно играть вдвоем. Это как бокс — делаешь финт, выдергиваешь противника на себя, проваливаешь… И проваливаешь, и проваливаешь, и проваливаешь. Нокаут приберегаешь на потом.

— Не знаю, — сказал я. — Мама говорила, что Ложа Гутенберга тоже имеет определенный вес…

— Какая еще ложа? — не понял отец.

Я нырнул.

На дне бассейна блестело желтое, я подумал, что золото, доплыл, но оказалось, что обычный завиток пластмассы.

Отец стал выбираться на бортик. Начал лихо, опустившись на дно, затем выпрыгнув, оперся ладонями о край, как мужчины в рекламе туалетной воды. Но выход силой не получился, отец застрял брюхом на краю и вылез на кафель, неуклюже дрыгая ногами и натужно пыхтя, завалился на бок, подобрал под себя колени и поднялся на ноги. Я по лесенке, не стал его удручать. Стали вытираться.

— Какая ложа, я что-то не понял? — снова спросил отец.

Попался. Или делает вид, что попался. Поди пойми.

— Ложа Гутенберга — эта такая организация, — сказал я. — Они считают, что электронная книга от лукавого, и поставили своей задачей всячески с ней бороться. Это задача-минимум.

— А задача-максимум? — осведомился отец.

— Задача-максимум мне неизвестна, но думаю, что это мировое господство.

— Я так и знал.

— Они считают, что мир создан для того, чтобы были написаны книги.

— Ага, — хмыкнул отец. — Чрезвычайно свежо. Это ты сам придумал?

— Почему придумал, так и есть. То есть они хотят, Ложа Гутенберга.

Отец попробовал достать мизинцем воду из уха.

— Не оригинально, — сказал отец. — Очень неоригинально — пытаться зеркалить родителя.

— Я не зеркалю.

— Ты зеркалишь. Я придумал Свободных Кормителей, а ты придумываешь Ложу Гутенберга. Это похвально, но поверь — шутка, повторенная дважды, — уже не шутка.

— Да это и так не шутка.

Отец зевнул раздраженно.

— Ладно, пусть…

Он потянул себя за ухо. Вода. Надо зажать нос и дунуть, иногда помогает. Когда мне вода в ухо попадает, я всегда чувствую себя ватерпасом. Это неприятно.

— Ты возьми там у меня в шортах деньги, повеселись…

Что-то.

Сантехнический человек остановил работу, стоял с резиновым молотком в руке и прислушивался. Я тоже прислушался и понял — тихо вдруг. Город замолк, звуки перегрелись и поднялись выше, над крышами зависла тишина. Все задержали дыхание и прислушались к чему-то, сантехнический негр почесал щеку и посмотрел на нас, печально, словно поддержки искал, а я ему рукой махнул — да, слышу.

— Уши заложило, — сказал отец. — Давление играет…

— Тихо стало. Тут никогда, похоже, тихо не бывает…

— Но тихо…

Тихо.

Сантехнический человек вдруг уронил молоток и куда-то ушел, надоела ему эта стенка.

Через дорогу от отеля был дом, обычный такой здешний дом, пять этажей, облезлый, балкончатый, так вот, на третьем этаже на балконе стояла женщина и смотрела в небо.

— Что-то происходит, — сказал я. — Ты же слышишь…

— Ерунда все это, — отец стал прыгать на одной ноге, выбивая из уха воду. — Ничего не происходит. Не будь как мать, не усложняй.

— Я не усложняю.

— Вот и не усложняй. Хотя… В шестнадцать лет и я, помню, усложнял. Искал чего-то…

— Да я не ищу ничего, — успокоил я.

— Вот и не ищи. Потому что кто ищет — тот всегда найдет. А как найдешь — не обрадуешься. Пойдем, воды, что ли, выпьем?

Отец направился к бару. Я за ним.

Сели на высокие стулья. Отец вдруг завял, сказал, что утро его безрадостно и надо это срочно исправить. Он подозвал бармена и велел подать кайпиринью.

— Кайпиринья, — сказал отец. — Бытует мнение, что Хемингуэй предпочитал мохито — но это не так, он пил кайпиринью. Мне еще в прошлый раз один старик рассказывал, он его еще помнил, самого…

Бармен бросил на стол круглую картонку, на нее поставил квадратный стакан, подвинул отцу.

— Грас, — поблагодарил отец.

Он достал из-под стакана картонку и стал рассматривать изображенного на ней американского желтоклювого орла. Я понял, что сейчас случится лекция, что надо спасаться, пока еще есть шанс, слишком плотное утро выдалось, на оставшийся день мозга может не хватить.

Не успел.

— Меня всегда это поражало, — сказал отец, перекатывая между пальцами картонку. — Почему американцы выбрали себе в символы белоголового орлана? Это все равно что назначить символом фонда «Материнство и Детство» кукушку. Белоголовый орлан, в сущности, птица-гопник…

Сантехнический человек вернулся, курочил душевую стену. С восьмого этажа кто-то смотрел в бассейн. Отец оставил картонку и теперь грел в ладонях кайпиринью и рассказывал про безобразные повадки орлана, его разнузданность в личной жизни, неряшливость в быту и полную негодящесть в геральдическом разрезе вопроса. Орлан, что в нем, что? Это вам не золотой Рюриков сокол, застывший в стремительном и роковом пике, это полупадальщик отряда ястребиных, которые, как известно, никакого отношения к благородным соколиным не имеют, водятся во всякой канаве от Туркестана до Мадагаскара и не брезгуют лягушками и ящерицами.

Десять минут терпения.

Лед растаял.

К бассейну все-таки лучше спускаться чуть раньше, когда тут никого нет.

Отец спросил, помню ли я Рюриково городище? Я помнил городище, стену, уходящую в Волхов, сахарные церкви, танк на пьедестале, вспомнил, что у меня назначена встреча с Анной и надо срочно бежать.

— Да не надо, — сказал отец. — Напротив, всегда стоит немного опаздывать. Опоздание — прекрасный раздражитель…

— Но…

— Она все равно дождется, — заверил отец. — Чтобы сказать все, что о тебе думает, а у тебя появится возможность покаяться и сделать подарок. Девицы обожают, когда каются и дарят подарки.

Я испугался, что сейчас последует еще и наставление в прикладной куртуазности. Это Куба, сынок, подари ей серебряную цепочку и ни в чем себе не отказывай. Но, видимо, лицо у меня сильно изменилось, и отец удержался.

— Так ты идешь к Анне? — спросил отец.

— Мы идем к Анне, — сказала появившаяся мама. — А потом купаться. На Санта-Марию. Поторапливайся, сыночка.

Я поспешил. Мама за мной.

— Солнце тут злое, берегите плечи, — посоветовал вдогонку отец.

Ага.

Мы взяли такси, желтый «Хендай» с пробегом 655 тысяч километров. Мама назвала адрес Анны. Таксомоторный мужчина показал большой палец. Он много разговаривал по пути, смеялся и размахивал руками, рулил животом. Это не первый таксист, который животом рулит, я встречал таких и раньше. Мама вздыхала. Отчего таксист веселился еще больше. Приехали быстро, время сегодня было нетерпеливое. Мама велела таксисту ждать, он за десять куков согласился.

Есть люди «о, море!», есть люди «о, горы!», некоторые, правда, еще спелеологией увлекаются, не знаю, что уж им можно крикнуть. Мама — «о, море!».

Нас встретила у дверей мама Луса, проводила во двор.

Сама Лусия сидела под развесистым деревом, курила в плетеном кресле и читала рукопись, листы она держала веером, как карты, и водила глазами слева направо. Увидев нас, Лусия отложила рукопись, подбежала. Они обнимались с мамой, как старые подруги по студенческой скамье, я сел в кресло. Мама Луса принесла большой кофейник и печенье. Мама и Лусия успокоились и тоже устроились в креслах. Анны видно не было.

— Лусия, как я вам завидую, — мама налила себе кофе. — Это же мечта — читать рукописи… в таком невыносимом парадизе.

В кресле под кустом в потоке невыносимого парадиза, наверняка здешней весной это дерево начинает цвести буйным красным, и тогда под ним сидеть еще парадизнее.

— У нас, конечно, дача неплохая, — мама оглядывала имение Лусии. — Елки, каштаны, прудик есть с карасями. Но до ваших просторов далеко. Действительно, мечта.

— Да-да… — Лусия прибила рукописью муху. — Совершенная мечта… Ольга, а вас не волнуют тенденции…

Они стали про тенденции, про магический реализм мертв и стух, про переводы и про книжную ярмарку, и прочее либра компадрэ, я испугался, что это надолго. К счастью, показалась Анна с зонтами, я подхватил их и потащил к такси.

Таксист ждал за десять куков.

Багажник у машины оказался куцый, но я запихал зонты наискось в салон, так что торчали из окна кверху.

— Там хороший пляж, — сказала Анна.

— Глубоко?

— Да, глубоко.

— Зря твоя бабушка сейчас литературу вспомнила, — сказал я. — С моей мамой опасно говорить про книги, особенно в первой половине дня. С ней может случиться Book Attack.

— Что? — не поняла Анна.

— Book Attack. Книжный удар. Это как солнечный. Временное помутнение рассудка.

— Помутнение?

— Ага, — я потрогал висок. — Хотя… Обычно моя мама удачно сочетает призвание и безумие, она счастливый человек.

— Она ведь филолог?

— Да, по образованию. Но работает в Книжной Палате, они всякие выставки организуют. Она все время думает о книгах, с писателями встречается, вот иногда и… Заносит ее.

Таксист нас слушал с удовольствием, точно понимал.

— Так что при ней лучше книги не поминать, — сказал я.

— А что случится?

— Ну…

— Анна!

У бабушки Лусии был зычный голос. Похоже, что и у Анны тоже есть, не обделена она голосом. Может, ее мама в опере поет.

— Я сейчас.

Анна побежала в дом. Таксист сказал мне что-то веселое.

— Мир погибнет в атомном огне, — ответил я ему. — Это давно предсказал опоссум Станислав.

Таксист про это, несомненно, знал. Из ворот вышла подозрительно сосредоточенная мама.

— Что случилось? — спросил я.

— Не знаю, — мама пожала плечами. — У них проблемы, они ждут финансирования. А ярмарка, между прочим, на носу. Я полгода готовила программу, а тут…

Мама замолчала, я понял, что сейчас она чихнет. Она замерла в ожидании чиха и некоторое время, закрыв глаза, собиралась, щупая воздух пальцами. Но не случилось, мама вытерла нос, ее сосредоточенность исчезла, и она сказала:

— Хотя мне-то какое дело? Я, в конце концов, приехала сюда отдыхать. Я эту поездку восемнадцать лет ждала, почему я должна про всякие ярмарки думать? Меня месяц назад едва не побили палками в Тегеране!

Подошла Анна с шезлонгами.

— Бабушка предлагает взять сэндвичи, — сказала она.

— Сэндвичи? — мама наморщила лоб. — Сэндвичи — это… Нет и еще раз нет! На пляже положено голодать!

— Там мороженое продают, — сказала Анна

— Мороженое? Нет, лучшее мороженое в Аламаре... Ладно, по пути что-нибудь придумаем. В путь.

Забрались внутрь машины. Мама устроилась на переднем сиденье, а мы с Анной на заднем.

— На Санта-Марию, — велела мама. — На пляж.

Таксист прищелкнул языком. Затем с восхищеньем взглянул на Анну, с завистью на меня, снова прищелкнул. Анна приподняла темные очки, таксист быстро отвернулся и покатил.

Анна смотрела в окно. Мама рассказывала про Санта-Марию. Говорила, что Санта-Мария это не Кайо-Ларго, и даже с пляжами Варадеро не сравнится, но тут есть свои достоинства. А потом она так устала от причесанных мест отдыха, где каждый сантиметр песка проверен граблями, каждая травина пострижена, каждая рыбка в прибое прикормлена и приручена, а хочется-то непричесанности, настоящести.

— Новая подлинность, — говорила мама. — Вот сегодняшний трэнд. Только так, только дыханием, только…

Чтоб помидоры брызгали мясным соком. Я опустил стекло, чтобы ветер дул наискосок и шумел погромче, про новую подлинность мне не хотелось. Смотрел по сторонам. Я тут кое-что уже узнавал, сначала Малекон, потом туннель под бухтой, затем автострада. Пустая. Иногда выруливает к морю, и видны плоские скалы, похожие на почерневшие грибы-строчки.

— …Вон как эти скалы, — мама указывала рукой. — По-настоящему чтобы, чтобы в лицо…

Анна сказала, что до пляжа полчаса, но мы добрались гораздо быстрее, таксист гнал.

Санта-Мария дель Мар мне понравилась. Или понравился. Место мне понравилось, тут на песке росли пальмы и много густой кустистой зелени, из которой выступали корпуса отеля. Диковато, пусто, ветрено и очень чувствуется море. Море рядом, облака над ним, солнце между облаками. Не знаю, как насчет настоящести, но тут неплохо, наверное, я устал от Гаваны, похожей на старый тесный сундук.

Водитель снизил скорость, перестроился и стал готовиться к левому повороту.

— Лусия говорила, что тут где-то лавка… — сказала мама. — Я забыла воды купить. Аня, переведи джентльмену…

Анна перевела таксисту, мы подъехали к лавке, помещавшейся в длинном помещении сарайного типа. Мама расплатилась с таксистом и велела ему возвращаться через четыре часа, сама же вошла в лавку.

Анна осталась с зонтом и шезлонгами, я в лавку заглянул.

Это для меня. Чтобы я поглядел. Я поглядел.

Ну что, колбаса, рубленная кубиками, по сто грамм в пластиковых судках. Мясные руины. Мука в жестяных банках. Булки. Рис с мухами. Конфеты. Пирожные, оплывшие по краям. Сигареты. Убого. Нищевато. Мама купила три бутылки воды и поглядела, какое впечатление лавка на меня произвела. Я сделал вид, что потрясен. Мама, кажется, успокоилась, и мы направились к пляжу. Я отобрал у Анны зонтик и шезлонги, шагал последним. По тропинке, вытоптанной в местном лопухе, поднялись на пологую песчаную дюну.

— О, море! — воскликнула мама.

Сейчас она оглянется на меня, понял я, и чтобы не оглянулась, тут же сказал сам.

— Я море с детства люблю.

Анна вежливо улыбнулась. Ветер подул.

Обычно море всегда бухтой. Лукоморьем, широким или поуже, так что когда ты выходишь на берег, видишь, как вода выгибает сушу. А тут наоборот. Когда я смотрел направо и налево, я видел по обе стороны воду, поджимающую пляж. Отчего немедленно казалось, что ты на самом краю, что земля заканчивается именно здесь.

Волны высокие, бились об берег с грохотом и с радугами, катали гальку и перемалывали песок. Народу почти никого, сторожевой пляжный человек сидел под палкой с красным флажком, спал, несколько обычных человек валялось на песке, еще несколько лениво играли в волейбол.

— Туда нам, — указала мама. — Уйдем подальше.

Мы двинулись вдоль берега, выбирая местечко, хотя на самом деле тут везде местечки хорошие, пляж широкий и чистый, а по берегу через каждые сто метров лачуги, сложенные из серого плавника и вялых пальмовых листьев. Солнце жгло сквозь облака и чувствовалось через рубашку, хотел расправить зонтик, но едва ветром не вырвало. Анна накрывалась полотенцем, а мама достала широченную соломенную шляпу.

Метров через пятьсот остановились. Воткнул зонтик, разложил шезлонги, мама и Анна тут же в них устроились, вытянув ноги. Я собрался пойти купаться, но мама сказала, что так сразу купаться нельзя, надо остыть и подумать, я сел и подумал минуты две, мне хватило. После чего отправился в море. Или в океан. Наверное, океан все-таки.

У меня имелся некоторый опыт купания в океане, я помнил, что надо избегать обратной тяги, не бодаться с волнами, а подныривать плечом и стараться держаться подальше от берега, чтобы не размотало о песок. А вообще-то я неплохо плаваю, особенно в соленом. Так что к воде я подошел уверенно. Потянулся, дождался, пока волна соберется повыше, и воткнулся в пену.

Вода оказалась горячей.

Не теплой, а по-настоящему горячей. Меня ошпарило, я потерял дыхание, захлебнулся и оказался под водой, рванул в море и воткнулся во вторую волну. Вторая оказалась сильнее первой и хлопнула в лоб. На секунду вокруг все вскипело, вода, песок, свет, воздух, я ослеп, оглох и оказался на мели. Глубина по колено, но даже под колено волна подбивала неслабо, стоять было непросто. Я выплюнул песок, потер колено и вернулся в море.

Получилось с третьего раза и со зверским усилием. Через минуту мощной работы руками-ногами выбрался за линию прибоя. Здесь волны качали, не опрокидывая, можно было бы отдохнуть, но не получилось — обнаружилось заметно течение, тянувшее наискосок к земле. Я побарахтался немного, понял, что бесполезно, и повернул.

Выбрался на берег. То есть меня выкинуло, изрядно приложив о дно. Я устал. Реально устал, то ли от волн, то ли от горячей воды, то ли акклиматизация подбиралась и подобралась, меня немного пошатывало.

— Слабак! — крикнула мама. — Сыночка, ты, как твой отец, — с водой не дружишь!

— Давно не тренировался, — ответил я. — А потом вода горячая, в такой воде тяжело…

Анна выбралась из-под зонта, прошла мимо. Плавала она лучше, ну, не то чтобы лучше, а ловчее. Волны ей не мешали, наоборот, словно бы подталкивали вперед, не успел заметить, как Анна оставила позади полосу прибоя и теперь быстро удалялась в море.

— Учись, сухопутное, — усмехнулась мама.

— Тут тренировка нужна, — ответил я. — Вода непривычная, ветер…

Показались японцы. Молодые, в  гидрокостюмах, с серфами на головах.

Японцы тоже были настроены решительно, перекинувшись парой слов, они кинулись в воду. Оказалось, что, как и я, японские серферы ничего в местной специфике не понимают, мгновенье спустя их выкинуло на берег, предварительно хорошенько стукнув друг о друга. Японцы, охая, поднялись. Прав отец, японцев много.

Анна уплыла довольно далеко, метров, наверное, на двести от берега.

— Вот как надо, сыночка! — ехидно сказала мама. — Эх ты, черепаха...

Японцы отчего-то приняли это на свой счет и снова поперлись в воду.

— Ты сама попробуй, — посоветовал я. — Это не так и легко...

— Нет уж, — мама покачала головой. — Меня в эту мясорубку не заманишь. Кувыркайтесь сами.

Ну да. Я вернулся к воде и в этот раз избрал другую тактику. Далеко забираться не стал, поплыл с метровой глубины. Впереди размотало японца. Я увернулся от несущейся доски, ушел поглубже. Японца перекинуло надо мной, как куклу. Я всплыл, сделал несколько гребков, снова ушел под волну.

Начало получаться, через пять волн я одолел прибой и полетел догонять Анну. Впрочем, догонять не пришлось, Анна возвращалась. Встретились метрах в ста от берега.

— Хорошо, — сказал я.

— Вода теплая, — сказала Анна.

Я хотел сказать, что вода горячая, но меня опять захлестнуло волной. В этот раз я хлебнул хорошо, наверное, пол-литра соли, закашлялся. Анна хихикнула. Вода неприятно заполнила желудок, затошнило, я задержал дыхание. С трудом удержался. Ну, чтобы не стошнило. Облеваться в море перед баронессой… Перебор даже для меня. Хотя Великановой понравилось бы, могу поспорить. Но сдержался.

Анна гребла к берегу, я плелся за ней. Волны стали повыше, по песку шагал пляжный человек, он свистел в свисток и размахивал красным флагом, предупреждая о ветре.

Конечно же, Анна добралась первой. Вода подхватила ее и, как показалось, поставила на ноги, Анна легко выступила на пляж и закуталась в полотенце.

— Выбирайтесь! — помахала рукой мама. — Ветер поднимается!

Со мной волны так не любезничали, со мной море церемониться не стало, схватило за шкирку, швырнуло на берег. Ободрал колени и лоб. Левое колено почти до мяса. Щипало.

Рядом снова выбросило японца. Второй японец давно сдался, воткнул серф в песок и теперь валялся в тени. Кстати да, солнце. Я оказался на суше и немедленно ощутил его на плечах, так что пришлось поторопиться под зонт.

Анна и мама вытянулись в раскладных креслах и пили воду. Я открыл свою бутылку. Минуту пили. Ветер действительно усилился. Мыслей никаких.

— Там подводная лодка! — вдруг объявила мама. — Вон там, смотрите!

Мама указала пальцем в море. Я посмотрел, прищурился, из-под ладони посмотрел, но ничего не увидел. Ровная вода. Птички.

— Да нет там ничего, — сказал я.

— У Кубы нет подводных лодок, — сказала Анна. — У нас корабли... катера.

— Но я же вижу! — настаивала мама. — Вон!

Японец посмотрел в сторону подводной лодки. Целую минуту мы все смотрели в море, но так ничего и не высмотрели.

— Значит, она уплыла, — сказала мама. — Это же лодка.

Японец сел и стал разглядывать ушибленный палец на ноге. Подул на него, плюнул, потер и направился в воду, японцы — настойчивый народ.

— Может, во что-нибудь поиграем? — предложила мама.

Японец потерпел очередное фиаско, над водой взбрыкнули пятки, серфингиста отбросило к берегу и прокувыркало по песку, надо уметь.

— Я не знаю, — сказала Анна. — Есть игра… в города…

Японец с трудом поднялся и захромал к своему товарищу. Сдался. Японцы уже не те.

— Нет-нет, — перебила мама, — это не интересно. Я знаю чудесную литературную игру…

Я вздрогнул.

— Это чрезвычайно занятная и познавательная игра, — заверила мама. — Мы придумали ее еще в студенческую пору, называется «Смерть Ивана Ильича»…

Мама знает как минимум двадцать литературных игр. Сыграешь несколько и увидишь, как всплывает подводная лодка.

— Анне будет непонятно, — я попытался маму остановить.

— Почему же? Тут ничего сложного нет. Анна наверняка прекрасно разбирается в мировой литературе, ей будет интересно.

«Иван Ильич» — худшая из двадцати маминых игр. Ведущий называет болезнь, а игрок должен вспомнить литературного персонажа, нормальные люди в такое не играют. Вот так примерно: подагра — это Ноздрев, под мышкой шарманка, под другой зять Мижуев, и пестрая борзая сука из кармана халата выглядает, то есть не сама сука, а два ее бойких пащенка. А то и сам Портос, в смысле, страдает большим пальцем ног.

— Ну, так я начинаю, — объявила мама. — Итак, кто первый вспомнит…

— Давайте лучше в приколоченного зайца, — перебил я.

Мама поперхнулась.

— Что? — спросила она потерянно.

— В приколоченного зайца сыграем.

На лице у мамы обозначилось отвращение.

— Как? — спросила Анна. — Прибитый заяц?

— Ты рассказываешь самую страшную историю из своей жизни, потом я рассказываю. Потом решаем, чья страшнее. Мы с отцом всегда раньше играли.

— Твой отец всегда обожал играть в «Ивана Ильича», — поправила мама. — И мы в него сейчас сыграем.

Это было сказано совершенно неотвратимым голосом.

— А может…

— Мы поиграем, — сказала мама. — Это очень весело.

Чахотка — Тыбурций Раскольников, ну или девица из «Трех товарищей», Патрисия Хольт, кажется.

— Я называю болезнь, — сказала мама. — А вы вспоминаете. Начнем.

Эпилепсия — Смердяков с гитаркой и прочие его братья Передоновы.

— Правда, очень интересно? — спросила мама.

— Да, — сказала Анна. — Очень интересно.

— Редко что бывает интереснее, — сказал я.

Я думал, что Анна испугается — любой нормальный человек насторожился и немедленно помер бы от скуки, но Анна держалась. Вот что значит, старая аристократия, Великанова бы не выстояла.

Волчанка — Иудушка Головлев с гнилым прыщеватым подбородком и Газов из «Попутного пса».

— Раздвоение личности, — сказала мама.

Я галантно пропустил даму вперед, Анна, как иначе, Джекил и Хайд.

— Чума, — сказала Анна.

Я оказался шустрее мамы.

— «Чума», — сказал я.

— Нужно не произведение, а имя героя, — напомнила мама. — Впрочем, тебе простительно, сыночка, так и быть, зачтем. Твой ход.

— Бешенство, — сказал я.

— Нилов, помещик, — тут же ответила мама. — Чехов, рассказ «Волк». Так-так, детишечки, а вот вам аневризма аорты…

Это я вспомнил, но в целом бороться с мамой было бесполезно, скоро мы с Анной начали проигрывать, а мама стала потихонечку выдыхать. На аппендиците она окончательно успокоилась, вспомнила, что нашему прадеду вырезали его без наркоза, а он при этом пел песни и смеялся.

— Очень интересно, — сказала Анна.

Аппендицит мама, разумеется, легко отыграла, им страдал епископ в «Человеке-амфибии». Триумф старшего поколения был неоспорим. Книжный удар просвистел над головами чугунным бумерангом, мама успокоилась.

— Ну, пожалуй, и я пойду окунусь, — сказала мама, поднялась из шезлонга и двинулась к воде.

Это чтобы продемонстрировать еще и свое физическое превосходство перед нами и стихией. И продемонстрировала.

Глядя, как мама рассекает волны, японцы устыдились и предприняли новый приступ.

— А почему приколоченный заяц? — спросила Анна.

— Это такая история, — я сместился чуть, прячась от солнца. — У нас в лагерях… Знаешь, есть такие лагеря для детского отдыха, так вот, в некоторых лагерях появлялся красный заяц…

Анна вроде заинтересовалась, а я изложил старую спортлагерную байку про нарисованного красного зайца, который появлялся на стенах корпусов, или на заборе, или в спортзале, справа у входа. И если этот заяц появлялся, надо было еще до третей ночи прибить его к стене гвоздем, иначе он отправлялся бродить по лагерю…

— Страшная история называется «приколоченный заяц»? — спросила Анна. — Это как пятое колесо? Как буйвол для пираний?

— Как козел отпущения.

— Я расскажу, — Анна зябко закуталась в зеленое полотенце. — Со мной один раз страшное случалось. Это было очень страшно…

Анна стала рассказывать.

Я слушал.

Про одну семью, пустившую в свой дом незнакомца. Страшно, чего уж.

Ветер крепчал. Мама побеждала волны. В восьмистах километрах к северу отсюда, за водой и землей, за Карибским течением, за острым углом треугольника высил к небу свои сияющие чертоги белокаменный Джексонвилл.